Как я провожу ночи: стены исторгают жаркий жёлтый свет, по одну руку — Линия Джона Голта, иссиня-зелёные рельсы режут излом горы в Колорадо, по другую — я и моя жизнь на распростёртой ладони.

В два часа я целую Хайна в уголок губ и говорю, что скоро лягу спать. В пять утра я поднимаюсь с дивана, и пространство вокруг раскалывается в тёмной пульсации. Пульсируют виски, нёбо, вены на запястьях, вся комната. Нужно дойти до полной мыслительной депривации, чтобы ощутить себя, крошечное ядро внутри, с у т ь . Тогда пространственно-временной континуум сводится к сенсорно-интуитивному опыту, который невозможно разлагать на составляющие, и существование вдруг вспыхивает новым антисловесным смыслом.

Я годами цеплялся за структуру воспоминаний, каждый вечер перебирал по памяти в хронологической последовательности все годы, начиная с 2006-ого. Первое в перечне — то, что в Италии, близ Флоренции; замок, перестроенный в отель, обрушивается тенью на овраг. Мы взбираемся вверх, царапая руки о влажную почву с мелкими камешками, на вершине лес кончается, и в дрожащем мареве над горчичным полем мне видится танк вместо комбайна. А за чёрной клеткой забора рассыпается бамбуковый лес.

2007: школа в предместьях Лондона, дневник-тетрадь, духота перед грозой у компьютерного клуба, я обрезаю волосы;
2008: майский Питер, пинг-понг на Тенерифе, мятая кожа молескина, текучие вечера в простывшем декабрьском метро;
2009: снег на берегах Камы, сосновый лес, полнолуние из окна номера, мы с папой слушаем Space Trucking, сидя в багажнике Соренто.
События, разложенные по коробкам, наползают друг на друга, перемешиваются, теряют очертания и привкус, как стёршийся диск, который невозможно проиграть, как выстиранные до блёкло-серого старые вещи. Их можно выбросить. Они больше не говорят мне ни о чём.

Что осталось от времени?
Время-нанизывается-на-нить-бусинами.

—о—

А. заводит меня в дом с белой облупившейся краской на стенах фасада по хрупким деревянным ступеням крыльца. Вокруг три комнаты: с закоптившейся печью в углу; пустая спальня; укутанный скатертью круглый стол в кухне и ветка колокольчиков на окне. Второй этаж — прихожая с диваном и письменным столом, где в первую очередь бросаются в глаза разложенные стопками ветхие книги, побуревшие от старости.

Но я не замечаю этого: я останавливаюсь и прислушиваюсь к запаху. Этот запах невозможно описать, как и почти любой запах д о м а . Пыль и линолеум, мебель янтарно-вощаного цвета, грубые покрывала и гобелены, бледные до оттенка асбеста, голубая плитка по стенам в ванной — такой запах.

Я вспоминаю почти сразу же: так пахла подмосковная дача, которую бабушка продала много лет назад. Дача с металлическим умывальником, жёсткими коврами вердигри и кустами смородины, высаженными по периметру. И дача, о которой я почти не вспоминал последние несколько лет, неожиданно приходит в движение, обретает цельность, становится осязаемой.

— Кстати, ты хорошо успел, завтра этот дом сносят, — беспечно бросает мне А., пока я сижу на подоконнике и рассматриваю Г. и Ш. с высоты второго этажа.
— Сносят? Как же? Я ведь ещё не успел снять тут своё "Зеркало", — отшучиваюсь с болезненной неловкостью, а в действительности думаю: "Я ведь ещё не успел собрать его запах во флакон воспоминаний."
Уорхол сообщает, что пользовался каждым своим парфюмом ровно три месяца и оставлял на полке, чтобы вдохнуть его, когда понадобится оживить прошлое.
"Оживить". Я не оживляю. Я засушиваю. Живые растения цветут всего несколько недель. И пахнут. Они пахнут.
— Пошли вниз. Тебе нужно ещё кое-что увидеть.

А. открывает калитку. Перед нами, утонувшее в солнечных бликах и рваных тенях, разливается русло узкой реки. "Её питают подземные источники," — отмечает А. У песчаной кромки я оставляю кеды и опускаю ноги в стылую воду. Захожу по пояс, блуждая средь водорослей по галечному дну. А потом бросаю футболку на берег и погружаюсь с головой.

Слова уходят. Остаётся жар, не чувствую пальцев, Г. шипит, входя в реку, мы вместе плывём мимо замшелых ивовых пней, Ш. протягивает сигарету с берега, которой я делюсь с Г., я перестаю отличать тело от воды и воду от тела, в слитой холодной тишине касаюсь ладонями подводных трав, воздух обжигает.

Мелкие ветки под мокрым полотенцем. А. и Г. говорят со мной о Coil, "Кино" Делёза и перефразе Библии у Ницше. Пачка Мальборо отдаётся глухотой.

Не анализируй. Не записывай. Забудь цивилизацию. Забудь о голоде и времени. Не приноси фотоаппарат, не трать время на снимки, бросай на сырую землю карточки с картинками и возьми ещё одну сигарету. Приливы и отливы слов — что безликий океан, равномерно синяя, равномерно шершавая, равномерно солёная гладь.

«— Концепция "это-не-трубки" Магрита заключается в том, что рисунок трубки не является трубкой, понимаешь?»

Я остаюсь наедине с заходом солнца, в стрекоте насекомых и влажном тумане после ливня. Г. садится в позу Будды и закрывает один глаз.

По дороге домой я погружаю руку в густой ласкающий ветер и выбрасываю засушенные цветы. В небе тает прозрачный закат. Пахнет бузиной.

@темы: A M B I E N T E